Как я служил в радиоразведке (ч. 1)


Байку рассказал ,


Армейская быль.

Посвящается моим армейским друзьям и команде «Рота, подъем!»

= 1990 =

Все началось в середине 1990 года. Я, как бездарно проваливший вступительные экзамены в Воронежский строительный институт, был призван в ряды доблестной Советской Армии. Не скажу, что для меня это было большой трагедией; я с радостью закончил школу и мне было безразлично, как коротать ближайшие два-три года: писать бестолковые лекции или маршировать в сапожищах по какому-нибудь неведомому плацу. Все было воспринято мной как должное и неминуемое, и я был готов ко всему.

И вот 20 июня меня с толпой оголтелых призывников привезли на сборный пункт областного военкомата, где определили в команду, отправлявшуюся в некий город Климовск, что находился под Москвой. По началу мне мечталось испытать себя в тяжких страданиях и загреметь в места куда-нибудь «по-экзотичный», на Север или Дальний Восток, но после первой же ночи, проведенной в гулком и мрачном спальном помещении сборного пункта, на деревянном топчане с такой же деревянной подушкой, я был уже рад, что судьба кидает меня не так далеко от дома. К тому же, с первого дня сразу захотелось назад, к дружкам и романтическим загулам, но успокаивало лишь то, что не один я такой разнесчастный, но и четверо моих добрых корешей также, ка и я были забриты на ближайшие пару лет во солдаты.

Короче говоря, 22-го июня 1990 года я покинул гостеприимный призывной, и 23-го утром вступил на изможденный жарой и истоптанный кирзачами плац войсковой части 34608. По дороге мы всё пытались выяснить у «купца»-капитана: а куда едем, что за войска,а как там вообще, но купец много не разъяснял — связь, Подмосковье, дальше сами узнаете, и при этом мило, по доброму улыбался. На деле, та маленькая и уютная часть, которая приютила меня на два года оказалась 309 Центральным Радиопеленгаторным Узлом Ообого Назначения и была в подчинении ГРУ. Часть занималась радиоразведкой и, не было на земном шаре уголка, который не доставали бы ее антенны-ловушки. Часть стояла на краю леса за окраиной города. Первое впечатление было неожиданным: мне там понравилось. В мыслях я представлял нечто пустынное и безликое с массой серых устрашающих казарм и всяких военных объектов, лишенных каких бы то ни было напоминаний о городской уютной жизни, где я в тоске и лишениях угроблю свои невозвратные молодые годы. Оказалось, что все совсем не так уж и тоскливо. Засаженная внутри густыми деревьями и травой, часть оказалась маленькой и компактной.

Как я уже писал, с одной стороны часть граничила с лесом, по фронту располагались дома офицерских семей - ДОС, ну и с боку дачные участки этих самых семей офицеров. А дальше раскидывались прекрасные поля... Летом покрытые густой травой, зимой — непроходимыми снегами, поля эти были сплошь засеяны разносортными... антеннами. Это были невиданные мной ранее, причудливые антенные поля. И далеко в этих полях стояли разведцентры, называемые у нас площадками: 1-я, 2-я, 5-я. Судьба и командиры готовили меня ко 2-й.

Как прекрасны летние подмосковные вечера... Особенно когда из лесных озер поднимаются полчища дичайших подмосковных комаров и, так как в округе нет ни одного пастбища, где можно всласть насосаться кровушки от безмолвных коров и баранов, вся эта стая налетает на ближайшего поставщика крови - 309 ЦРПУ ОсНаз. И не было спасения летом от этих мерзких тварей. Они, казалось, могли проткнуть своими калеными жалами даже голенища кирзачей, что уж тут говорить о солдатском х/б! И только к осени... Но это отступление. Я продолжаю.

После отбора, который производился комиссией, состоящей из офицеров старшего ком. состава я был определен в 6-ю учебную роту. Отбор проходил следующим образом. Нас по очереди вызывали в ленинскую комнату, где расположилась комиссия. Подошел мой черед, я вошел, представился. На вопрос, где хочу продолжать службу — ответил, что в разведке. Тогда майор спросил, что я имел в школе по английскому языку? Я соврал, что пять. Затем он показал на стол и спросил, как это будет по-английски? Я ответил. Тот же вопрос он задал, ткнув ручкой на окно, я ответил опять. Последним вопросом было - посчитать от десяти до одного. Я посчитал. На таком уровне английский я знал - в школе у меня был трояк. Так меня определили в учебную роту разведки. Кроме нее, в те времена, в части была еще одна учебка — 7 рота. В ней готовили связистов.

И началось... Подъемы, отбои, уставы, физуха, плац, уставы, плац, подъемы.... Первые дни было невыносимо тоскливо... На одном из построений, вглядываясь в далекие пространства бескрайних небес и переводя взгляд на лица измотанных жарой и сержантами товарищей, мне вдруг явилась мысль: вот раньше, дома, там, в той жизни, я был таким веселым парнем, и все вокруг было таким же веселым и беспечным. А теперь меня окружают совершенно незнакомые люди, имен которых я даже еще и не успел запомнить, и все они хмурые и неразговорчивые, как, должно быть, и я сам, и наверное теперь я за два года ни разу и не улыбнусь, и теперь... Так было... Но шли дни и их сменяли ночи, и с каждым новым днем приходило в мое сердце что-то новое. Исчезала лютая тоска и ее место занимала надежда. Первым и лучшим лекарством от такой хандры стали друзья!

Где вы теперь, ребята! Как вы помогли мне в те первые месяцы тяжелых испытаний, поддержать силу духа, не скатиться в тоску уныния, не погибнуть от щемящего сердце одиночества... Жизнь раскидала нас по просторам и городам, но я вас помню и наверное уже никогда не сумею забыть...

Присяга. 21 июля 1990года. Я принял присягу на верность Родине — Союзу Советских Социалистических Республик! Мог ли я тогда представить, что всего через полтора года мою Родину темные силы введут в глубочайший штопор из которого она, хоть и сумеет выйти, но, с неимоверными потерями, и так уже и не сможет оправиться по сей день...

А тогда, после присяги жить стало несколько интересней. Кроме незабвенных — плаца и уставов, а также беспощадной уборки территории, появилась свежая отдушина: нас стали учить специальности. Нам объяснили, что наша работа будет заключаться в несении боевого дежурства, что в наши обязанности будет входить прослушивание радиопереговоров авиации вероятного противника, т. е. авиации блока НАТО. И теперь солдатская муштра разбавлялась ежедневными занятиями, где мы учились принимать на слух в режиме атмосферных помех английскую речь, отличать по звуку передатчика тип самолета, изучать структуру и дислоцированние войск противника, тактико-специальную подготовку ну и много чего доселе неведанного. И чем глубже я погружался в этот мир, мир звенящего и далекого эфира, мир невидимых мной, летящих в ночи вражеских самолетов, тем больше понимал, что нас учат настоящему делу, что мы не будем все два года тупо топтать плац и собирать в кучи мусор, что за всем тем, что нам вбивают в головы кроется что-то загадочное и безумно интересное. Как противовес всему этому, добавилась еще и обязанность ходить в караул и наряды. Караулы я любил, наряды люто ненавидел. Самым гадким считал я наряд на кухню. И как раз после первого же увольнения во время доклада дежурному по части я, не сумев перебить запах перегара, которым наградил себя, употребив в городе какое-то количество спиртного, был бездарно «почикан» этим самым дежурным, препровожден в санчасть для, так называемого, освидетельствования (просто дыхнул в стакан, а санитар понюхал), а после доставлен в расположение роты, которая уже стояла на вечерней поверке и недосчитывалась ровно одного солдата, т. е. меня. Это был весомый залет, за что, после отбоя надо мной, по средством, превосходящей числом и физической сержантской силы, была произведена экзекуция. В итоге я был лишен всех последних оставшихся благ, получил от ротного четыре наряда на службу, и, плюс ко всем бедам, наша рота заступала в большой наряд по части, и я был зачислен на самую гнилую работу в этом наряде — помощником повара в столовую. Как я там летал, описывать не буду, но когда это все закончилось, через сутки роту вновь поставили в большой наряд, и все повторилось заново- опять столовая и опять помощник повара... Справедливости ради надо дополнить, что из четырех нарядов по роте, назначенных командиром, я отлетал лишь один. От этого меня освободило начало стажировки!

На стажировку в первый этап были отобраны самые лучшие в учебе бойцы. Все хотели попасть на стажировку и я боялся, что после глобального «залета» мне не видать ее, как своих ушей, но, слава советским командирам и их мудрости - я в то число вошел. Боевое дежурство проходило по определенной временной схеме: шесть через двенадцать. Шесть часов смена, шесть - отдых, двенадцать часов смена, шесть — отдых, и так по кругу. Двенадцатичасовая смена протекала ночью с 20-00 до 08-00. И это было самое интересное и увлекательное время. Но нас, по началу, водили на стажировки лишь днем и только спустя какое-то время вывели в ночную.

Чего хочется солдату, а особенно первогодку, больше всего, знает любой, кто когда-то служил в армии. Это два неотъемлемых компонента: пожрать и поспать. Всё. Всё остальное вторично и ни одно человеческое желание не сможет доминировать над этими монстрами солдатского блаженства. Возможно это, отчасти, низводит солдата, как представителя homo sapiens, к отряду каких-то низших и примитивных животных, но таковы законы армейского бытия. Есть хотелось всегда, а спать всегда и везде. И, если с голодом еще можно было как-то бороться (кроме столовой было еще и солдатское кафе «Орбита» и в ДОСе гастроном(в который, правда, надо было еще умудриться попасть)), то самым непобедимым врагом оставался сон. Я сам не раз засыпал как лошадь - стоя, на посту у Знамени части, я засыпал в движении в строю по дороге на дежурство; если была возможность «поплющить харю» в любом самом неподходящем для этого месте, я делал это машинально, не задумываясь. Самым сонным царством в нашей части был клуб. Туда нас периодически водили для прослушивания каких-то непонятных лекций, докладов, политинформаций и еще просмотра кино. Непонятными лекции были от того, что я не помню ровным счетом ничего, о чем там когда-либо говорилось, и все потому, что, как только я садился в деревянное откидное кресло, тут же глаза наполнялись туманом и мозг начинал выдавать абстрактные картины из подсознания. Сон наступал моментально. Как правило, сержанты рассаживались сзади за нашими спинами и отслеживали тех у кого голова опускается ниже определенного градуса. Для вывода солдата из неги Морфея ими использовалось простое и эффективное средство — бельевая резинка. Заснувший в неположенном месте солдат тут же получал сзади острый и обжигающий щелчок по уху, что на время заставляло взбодриться и сделать умное и внимательное лицо. Но спустя минуту мозг опять включал свои мультики и сержанты с радостью и упоением щелкали по ушам засыпающим защитникам Родины. Порой мне казалось, что я научился спать с открытыми глазами.

Почему я заговорил о сне? Потому что ночная смена длилась двенадцать часов. На смене (боевом дежурстве) много чего делать было нельзя. Покидать пост можно было только с разрешения начальника смены, передав прослушиваемую частоту товарищу. Запрещалось есть (кроме ночной смены в определенное время), читать, а так как на головах у всех были наушники, а на каждом посту минимум по два мощнейших приемника «Катран», завязанных с бескрайними антенными полями, то запрещалось и прослушивание всяческих гражданских радиостанций, в плане музона и т. п.(да их и было-то в то время SNC, да Европа плюс Москва). Запрещалось, также, заполнять бланки чернильной ручкой. (об этом чуть позже). Но самым страшным проступком был сон. В военное время за сон на БД грозил трибунал, в наши мирные дни — это дикая порка командирами всех инстанций вплоть до командира части, лишение увольнений, наряды, снятие со смен... Солдат был обязан сидеть за своим постом, уставленным аппаратурой и слушать. Кого услышал —запеленговать, занести радиообмен в бланк, доложить начальнику смены, бланк сдать. В общем-то, все просто, необходим лишь определенный багаж знаний (для каждого поста — свой), да опыт, который приходит со временем. Для получения этого опыта была необходима стажировка.

Однажды, будучи уже стариком, спящим, меня зафиксировал начальник 4-го отдела. Утром из роты меня вызвали на 2-ю площадку лично к заместителю командира части по оперативной работе подполковнику А. Это был матерый профессиональный разведчик, суровый и жесткий, с громовым низким басом. Вызов к нему попахивал серьезными неприятностями. С подполковником А. я тесно сталкивался второй раз (первый — когда меня хотели отправить в командировку, в Грузию, в город Гардабани, но я отказался). Я зашел в его кабинет, представился. А. сидел в кресле и из под бровей убийственно смотрел на меня сатанинским взглядом. Я почувствовал себя насекомым. Докладывайте, что случилось? - пробасил он. Я, видя, что отмазываться - себе же дороже, сказал все, как есть: мол, хотел жутко спать и не удержался, больше такого не повторится. А. молча смотрел на меня с минуту. Минута казалась мне вечностью. Вы свободны, - сказал А. и уткнулся в бумаги. Я вылетел из кабинета, как пуля. И все. Никаких неприятных последствий я не поимел, но и желания снова сталкиваться с А. было отбито напрочь. А после этого случая, ко мне приехал отец и мы сидели с ним на КПП. Мимо проходил подполковник А. Увидев нас, он неожиданно свернул к нам. Я встал «смирно». А. поздоровался с отцом за руку и сказал одну лишь фразу: «Хороший у вас сын. По крайней мере, честный». И, развернувшись, пошел дальше. Отец был горд сыном, а я рад, что порадовал отца.

Теперь давайте с вами посчитаем. Возьмем смену с 08 до 14 и время на отдых, обед и прочее с 14 до 20. Вот наступает 14-00. Тебя должны сменить. Как правило на это уходило около получаса, потом дорога с площадки до части — еще минут 20, потом обед — около 30 минут, потом какое-нибудь построение, потом просто надо сбегать на очко, покурить, умыться, подшиться — еще минут 40. Итого, от твоего времени в среднем отнимаем два часа. Иногда больше, иногда меньше. И вот ты резко отключаешься на койке, зная что следующая смена с 20-00 до 08-00, а это значит, что гадкий дневальный подаст команду «Смена подъем!» где-то около 18-30, т. к. надо, опять же умыться, оправить надобности, отмаршировать в столовую и там поужинать, потом построиться, дойти до 2-й площадки, опять построиться, выслушать от начальника смены сводку по текущей обстановке, получить приказ о заступлении на боевое дежурство и тогда только идти менять своего товарища. В сухом остатке на сон солдата остается 2,5-3 часа. Это с условием, что ты солдат из учебной роты, т. е. курсант. В батальоне молодые солдаты — духи - вообще не знали, что такое дневной сон.

15 августа мы узнали, что на машине разбился Виктор Цой.

И вот стажировка. Была осень, сентябрь. По мне — самая замечательная пора. Нас водили на дежурство вместе со сменой из солдатов батальона. А это: измученные бессонницей и черепами духи, сами черепа, оголтелые и беспощадные, ну и деды, почивающие на лаврах заслуженной старости и взирающие на нас, молодых курсантов, высокомерными и брезгливыми взглядами. Нас не трогали. Считалось, что рано, ибо наше время придет чуть позже — все в батальоне будем. Дорога от части до 2-й площадки вела через ДОС, потом выходила на открытое пространство вдоль леса, а после и вовсе сворачивала в тишь и простор антенных полей. Все это расстояние, около километра, смена, как правило, шла строевым шагом, с целью хоть как-нибудь еще поиздеваться над молодыми солдатами, ведь строевым шли лишь духи, а черепа под одобрительные взгляды дедушек лупили сзади кирзачами по ногам и злобно шипели в ухо: «Выше ногу, душара! Выше ногу! Вешайся...» Но пока к нам относились лояльно и мы просто шли строевым изо всей силы лупя сапогами по бетонке в мыслях о том, что будет ждать нас дальше, в батальоне.

Стажировали нас старые операторы, срок службы которых был на излете. Они готовили себе замену, зная, что чем быстрее мы начнем самостоятельно работать, тем их шансы дембельнуться пораньше, возрастают. Периодами их заменяли черепа — с ними обходиться было труднее. Череп по природе своей ненавидит духа и, конечно, в зависимости от воспитания и характера, эту ненависть проявляет. Я знал хороших парней с напускной череповской бравадой, но не переходящих определенные рамки дозволенного, но знал и таких подонков, которым эта маленькая власть давала шансы раскрыть всю мерзость своей гадкой душонки, и пользовались они этой властью самозабвенно.

В нашем зале, 4-го (верхнего) отдела, находилось 16 постов. Они располагались в две линейки по восемь, друг за другом. За каждым постом сидел оператор и бдительно «бодал» (от БД). За спинами «бодавших» находился «аквариум». Застекленная комната в которой сидел младший офицер — начальник смены (НС) и два солдата, вводящие поступающую информацию в допотопный (по тем временам продвинутый) компьютер. Каждый пост включал в себя сгусток разнообразной аппаратуры, основу которой составлял коротковолновый приемник Р399А «Катран». В зависимости от назначения и задания поста вместе с «Катраном» работала дополнительная аппаратура, плюс звукозаписывающие эфир магнитофоны. За всю службу я отработал на нескольких постах, но основным и самым любимым был тот, с которого я начал стажировку- пост №62. Его звали =Alpha=.

Целыми днями мы просиживали на сменах, а вечерами возвращались в казарму, где радостно встречались с друзьями, и в безумии солдатского веселья встречали отбой.

Середина сентября была ознаменована старым классическим советским приколом — нас сняли со смен и отправили на картошку. Картошка валялась в поле в топкой разваленной жиже. Ее надо было собирать. С морковкой дело иметь было приятней, она в грязи не валялась, по этому и выдергивать ее было веселее. К октябрю ударили холода и чтобы не замерзнуть и не отупеть от монотонности работы мы дико ржали. Нашу небольшую бригаду мы назвали бригадой Павлика Морозова. Погода располагала к этому.

В октябре погода испортилась окончательно. Нас забросили в какой-то совхоз на безлюдное подмосковное поле. Оно было изрыто до самого горизонта и испещрено яркими оспинами безразличной ко всему картошки. Кроме этого лужи в междурядье подернулись коркой льда, а небо занавесила унылая хмарь. Из него бездушно выпадали, то мелкий осенний дождь, то тяжелые, набухшие серостью снежинки. И мы пошли. По два ведра, ко дну которого тут же налипает грязь; знай таскай к трактору. Время подходило к полудню, жизнь казалась прожитой зря, минуты тянулись как вечность. Пространство было подернуто унылой кисеей, свисавшей с неба. Я тащил свои два ведра к трактору и, наступив в одну из луж, понял, что увяз. Я сделал несколько рывков и не удержав равновесия плашмя завалился на спину. Шлепок, и я лежу, созерцая понурые небеса и с замиранием сердца ощущаю, как за шиворот бушлата, в рукава, в сапоги медленно и обжигающе затекает ад. Холод объял меня до судорог, но что было делать! Кое-как я поднялся и бросив ненужные никому ведра, словно на ходулях, поплелся назад к дороге. Машины, привезшие нас давно уехали, а на краю поля дымил слабенький тщедушный костерок. Я побрел к нему. Я шел и проклинал все. Весь белый свет казался мне таким противным, что хотелось закрыть глаза и не видеть ничего вокруг. Единственной отрадой моей было - вот прямо сейчас здесь упасть и помереть. Вся тоска, отчаянье и все мои беды, объединились вдруг и навалились на мои юношеские плечи невыносимым грузом безысходности. Так я шел через все поле под промозглым дождем, не чувствуя ног, при каждом движении вздрагивая от отвращения облипающего меня холода. У костра сидели три-четыре бедолаги, таких же как я, испытавших стужу осенних полей, и пытались развести костер. Ни деревьев, ни веток во круг было не найти, и они жгли не пойми что. Я присоединился. Потом мы нашли шину. Потом вышли на дорогу и, остановив «камаз» попросили солярки. Водила нацедил нам в какую-то емкость этой прекрасной жидкости и, облив ей шину, мы добыли огонь. Шина коптила нещадно. Наши лица из мертвецки бледных превратились в черные, но мы лезли ближе к огню, пытаясь хоть как-то согреться. Я не заметил, как наша компания становилась все больше и больше. Со всех концов поля к черному костру тянулись страждущие. И вот нас уже много и мы смотрим на закопчённые лица друг друга и нас пробивает неистовый смех. Похоже, что это истерика, но жизнь начинает возвращаться в наши тела и, похоже зря я так уж проклинал её. Мы смеемся, жизнь продолжается. Все будет хорошо, мы вместе!

Дни незаметно летели. Наконец пришло время хлебнуть романтики ночной смены.
Ночь. На площадке утихла обычная дневная суета. Наш 4-й отдел живет в привычном ему ритме. В зале тишина, лишь тонко звенит эфир, изливающийся из наушников, и монотонно жужжит на постах аппаратура. За окнами тьма и, если вглядеться, лишь виден неподалеку одинокий фонарь на КПП и дальше - чернота. Где-то там, за этой чернотой, в казарме спят мои товарищи, и бесцеремонные окрики дневальных не в силах разорвать их сон; где-то в лесу по своим маршрутам идут часовые. Они не спят, как и я, и думают, думают, вспоминают... А где-то там, совсем далеко, в другой жизни, спят твои самые родные люди: мать, отец, брат... Они спят и не знают, наверное, что я сейчас стою у чужого окна и, вглядываясь в непроглядную тьму, вижу их... Вижу свой двор, березу под моим балконом, свой дом, девчонку с первого этажа... Там сейчас тоже ночь. Тихая милая ночь. Но не такая, как здесь. Не такая...

Смена заранее позаботилась о несении дежурства. На ужине у наряда по столовой было собрано все необходимое: картошка, масло, хлеб, чай, сахар. В «чайнике» был взят «завоз» (это когда в чайную завозят продукты и надо «прошарить», умудриться , чтобы на твою долю хватило): коржики, сочники, рогалики, слойки с повидлом, молоко в треугольных пакетиках. Картошка чуть позже будет сварена в электрическом самоваре и когда привезут ночной завтрак, будет с наслаждением съедена со всем вышеперечисленным великолепием. Картошку варить на дежурстве нельзя. Нельзя и проносить на дежурство ничего из съестного. Но мы с разнообразными ухищрениями делаем это, и часто начальники смен отбирают пронесенное и безжалостно выбрасывают в мусорку. Отобрать еду могут на разных этапах: на построении смены в части- дежурный по части, по дороге на площадку — помощник дежурного по части, при построении на получении боевого задания — оперативный дежурный, и уже непосредственно в зале - НС, начальник смены. И мы придумываем сотни изощренных способов, чтобы «заныкать» драгоценные мешки и сумки с «жором». И если ни чего пронести не удается, виновные (духи) получают заслуженное наказание и смена обречена питаться лишь тем, что около полуночи привезет из каких-то неведомых складов дневальный. А это, как правило: несколько буханок черного хлеба (на каждый отдел определенное количество), пряники, по штуке на брата, сахар и бумажный кулек чая. Хлеб - часто свежий. Пряник, если не размочить его в чае, есть невозможно. Ну а чай... Когда его заливаешь в кружке кипятком, вверх сразу всплывают солома и опилки, вода медленно окрашивается в светло-бежевый цвет и отсутствие запаха продукта говорит о том, что чая там вовсе нет. Надо, опять-таки, заметить, что картошку и прочие пронесенные на дежурство радости принимают в пищу лишь старики и черепа. Духи довольствуются только тем, что разрешено официально, хотя, под страхом наказания со стороны стариков и НС, именно они проносят в зал «жор», варят втихаря в самоваре картошку, взваливая на себя полную ответственность за ночной завтрак. Однажды ночью мы сварили в самоваре пельмени.

И вдруг кто-то полетел. Эфир наполняется характерным гулом и звуками. Оператор быстро накидывает на голову висевшие на шее наушники, резко бьет ладонью по выступающей из пульта на столе кнопке, подавая пеленгаторам на 1-й площадке команду на пеленгование и произносит в микрофон, встроенный в наушники, работающую частоту : «Алфа, работает!». Я сижу рядом на табуретке, моя пара наушников тоже подключена к посту. Я все слышу. Сердце замирает. Я вслушиваюсь в пробивающуюся сквозь шум помех английскую речь. Вот он! Летит! Я вслушиваюсь и не отрываясь смотрю на своего оператора. Он сосредоточен и внимателен. Вот он потянулся и выбрал на антенной панели необходимую, для лучшей слышимости, антенну. Эфир затих. Мы ждем. Вот снова усиленный фон - заработал передатчик и тот, в самолете, опять заговорил. Он вызывает землю, его не слышат. Вот его услышали, ему отвечает земля. Оператор манипулируя специальным встроенным в пост джойстиком, двумя словами обозначает пеленгаторам - кого из говорящих в эфире им нужно пеленговать: «Работает!» - невидимый нами пеленгатор на другом конце антенного поля на 1-й площадке, уже установив заданную частоту, своими приборами принимая схваченную антеннами волну, определяет направление идущего излучения. «Молчит!» - в динамиках пеленгатора английская речь, но это говорит земля, ее пеленговать не нужно, нам нужен тот, в небе. «Работает....Молчит.....» Оператор карандашом на пластиковой поверхности стола быстро пишет. «Работает... Молчит...» Два магнитофона по краям стола наматывают эфир на пленку. Они пригодятся, если мы что-то упустили, не расслышали. «Работает.... Молчит...» Все. Контакт закончен. Мы связываемся с пеленгатором. Он даёт направление по азимуту. Теперь - «планшет». «Планшет» называет нам район полета объекта. Теперь вся информация собрана. Оператор докладывает НС о контакте, переносит информацию на бланк и передает НС. В работе мы используем только карандаши. На пластике стола чернильной ручкой делать заметки не получится. По этому чернильными ручками на смене не пользуются. И последнее - контакт заносится в специальный журнал, находящийся на каждом посту. В конце смены этот журнал подписывается у НС (БД сдал - БД принял).

«Планшет» - это замечательный и уникальный пост. Как-то, будучи уже младшим сержантом, меня пригласил на туда мой товарищ, тащивший там службу. Ему из дома пришла посылка и, как настоящий мужик, он хотел поделиться. Служил он в 3-й роте - в связи, не земляк — с Нижнего, друзьями не были, но часто общались по «переговорке» в плане работы. «Планшет» располагался в самой гуще оперативной работы — на КП.

КП — это большой зал заполненный постами, за которыми дежурили только офицеры. Мне очень нравился КП. По утрам туда относили данные и сводки, наработанные за сутки. Обычно это делал дух. Но иногда я сам, будучи уже старослужащим, брал в «аквариуме» бланки и отправлялся туда, чтобы еще раз посмотреть, как работают офицеры из ГРУ. Я заходил в зал и молча передавал информацию дежурному офицеру, потом расписывался. Первое, что бросалось в глаза — огромная карта мира. Карта была сделана из черного стекла, и белым цветом на ней были выделены очертания континентов. Она занимала собой всю стену от потолка до пола. Везде по всей карте мигали какие-то цифры, были проложены маршруты, она вся переливалась и мерцала. Офицеры, не обращая на меня внимания, были заняты чем-то своим, очень важным. Там стоял шум буквопечатающих машин, гул и скрежет каких-то невиданных мной приборов. Там шла серьезнейшая оперативная работа. В углу стоял огромных (по тем временам) телевизор по которому обычно шел канал CNN на английском. Характерной особенностью КП были окна. Они имели двойные рамы между которыми, внутри, висели закрытые горизонтальные жалюзи. Окна были всегда закрыты и жалюзи никогда не поднимались. Как рассказал мне один из офицеров: однажды в близлежащем лесу грибник из соседней деревни Сертякино наткнулся на пень из которого торчал замаскированный замысловатый прибор. Грибник, честь ему и хвала, обратился в нашу войсковую часть, дескать, мало ли что. Прибор оказался прослушивателем помещения способом считывания колебаний оконного стекла и был направлен излучателем на окна КП. Сразу после этого там появились жалюзи.

Так вот, пошел я ночью в гости на «Планшет». НС был не придирчивым офицером и ненадолго меня отпустил. Зайдя на КП я сразу же юркнул в маленькую, без двери комнату, слева от входа, наполненную мраком. Посреди комнаты находился пост. За столом, освещенным настольной лампой сидел мой товарищ, а на против него, на стене, красовалась такая же , черного стекла, карта, как и на КП, только в уменьшенном размере, примерно 2 на 1,5 метра. Карта не светилась и внимания особого не привлекала. Везде по углам стоял мрак и комнату наполняла мистическая атмосфера из рассказов Эдгара По. Мы с товарищем, спрятавшись подальше в угол принялись за трапезу. Это был настоящий индийский чай, шоколадные конфеты, медовые пряники и сало. Сало и пряник. Сейчас это выглядит смешно, но в ту ночь это было настоящее богатство. Мы сидели и болтали, рассказывали друг другу про гражданскую жизнь, о чем-то мечтали и как могли коротали ночь. Тут он вдруг сказал мне: «А хочешь, я покажу тебе, что происходит, когда ты со своего поста даешь команду на пеленг?» Мне было, конечно, интересно. Мы спрятали кружки и сели за его пост. Я по внутренней связи связался со своим 62-м и попросил подменяющего меня, дать команду на пеленг любой наземной станции, которая первой выйдет в эфир, но мой товарищ сказал, что это будет не интересно, дождемся, когда кто-нибудь полетит. Стали ждать. Вдруг небольшой экран на его посту засветился цифрами: 11244. Это была контролируемая моим постом частота. Основная частота системы связи Gint Talk. На ней работала авиация Стратегического Авиационного Командования США: разведка, бомбардировочная авиация и заправщики. Сразу же на стене напротив ожила волшебная карта. На ней появился длинный луч, берущий основу в западной части СССР. Я присмотрелся и понял, что луч исходит из района Москвы. «Это наш»,- сказал товарищ показывая на луч. Этот луч указывал направление поиска нашего пеленгатора, находящегося на 1-й площадке. Моментально следом за ним по всему периметру нашей границы вспыхнули еще несколько таких же лучей и все они начали плавно двигаться в разные стороны, каждый относительно своего начала. Они то замирали, то начинали двигаться снова. Затем направление их становилось более направленным и вот уже два, три луча пересеклись примерно в одной точке, подошел четвертый, пятый, остальные ползали по карте пытаясь что-то нащупать. Зона, где пересеклись большее количество лучей пришлась в район Баренцева моря. «Вот там он и летит»,- сказал мой товарищ, а я сидел раскрыв рот и соображал: какие же масштабы охватывает эта могучая система, в которую мне выпала честь окунуться, да еще принимать в ней самое непосредственное участие!

Так работала система разведки «Круг». По периметру Советского Союза находилось восемь таких же войсковых частей, как и наша. Все они несли боевое дежурство. Кроме того, еще четыре части дислоцировались за пределами СССС: Куба, Вьетнам, Монголия и Бирма. При выходе в эфир вражеского самолета сначала срабатывали мы - «микрофонщики», следом пеленгаторы. По позывным, характеру работы передатчика, зоне полета, характеру переданной информации, связи с наземной станцией и прочих специфических нюансов, самолет был идентифицирован, установлена его боевая принадлежность, цель и зона полета. По определенным переданным им данным мы могли определить маршрут полета, задачу, и прочую необходимую для обороны страны информацию. Вся информация, собранная частями «круга», спешно обрабатывалась и стекалась на КП 2-й площадки — центральный узел системы.

Осень подходила к концу. Стажировка сменялась картошкой, караулами, нарядами. 22 ноября, я самостоятельно заступил на БД на 52-пост, а 9-го декабря мы последний раз ночевали в учебке. Пришла пора переходить в батальон... Он состоял из 5 рот. 1-я и 2-я — разведка, 3-я и 4-я — связь и 5-я — хоз рота. 1-я, 2-я и 5-я располагались в новой трехэтажной казарме, а 3-я и 4-я в старом гулком здании с высоченными потолками. Самое печальное, что нас, сдружившихся за пол года учебки, разделили пополам. Половина ушла в 1-ю, половина во 2-ю роты и мы прощались, чуть ли не навсегда, хотя знали, что будем жить в одном здании, но на разных этажах. По рассказам мы знали, что в первой роте царят уставные порядки, в о второй же наоборот неуставщина. Куда попасть лучше — никто не знал, но мы догадывались, что полгода в любой из рот придется «полетать». Меня направили во 2-ю. Встретили нас там радостно и недружелюбно знакомым приветствием: «Духи вешайтесь!» 1-е отделение 2-го взвода — это моя первая привязка в батальоне. Первое впечатление — полная растерянность и угнетение. Если в учебке мы были все равны и нами командовали только сержанты, а жизнь протекала строго по уставу и без рукоприкладства, то батальон сразу дал понять, что здесь все будет совсем иначе. Черепа смотрели на нас с нескрываемой ненавистью, сознавая, что их «духовская» жизнь заканчивается, старики надменно выказывали свое превосходство над нами своим дерзким и расслабленным поведением, а дембеля (через неделю им оставалось 100 дней до приказа) снисходительно улыбались, отрешенно от всего занимаясь своими делами. Здесь царили свои порядки и оставалось только, скрепя сердце, ждать, что же будет дальше. А дальше было так, что два дня нас ни кто не трогал, мы выполняли свою духовскую работу: мыли, мели, натирали мастичные полы... На третью ночь после отбоя черепам от стариков была дана команда — показать нам что-почем. Это было первое серьезное испытание для нашего характера, ибо били нас черепа немилосердно. Били в основном в грудь, по почкам, по ногам, чтобы не оставлять синяков на открытых частях тела. Били остервенело по нескольку человек сразу и защититься не было ни какой возможности. Старики весело подбадривали черепов, а дембеля безразлично с улыбками поглядывали на все это и, наверное, вспоминая себя духами, отрешенно прохаживались по казарме. Так началась наша настоящая армейская жизнь.

Вот последняя запись тех времен в моем блокноте, которая характеризуют мою жизнь в батальоне:
«19.12.90г. Жить можно. Почти привык, но... Сегодня совсем не спал. Устал я сильно. Плохо, знаешь...»

И все же, были замечательные минуты, когда мы уходили из роты на смены, где хоть и лютовали черепа, но атмосфера не была такой напряженной и где мы занимались делом, которое все больше и больше нас затягивало. Так заканчивался 1990-й год. Что таил в себе 91-й я вам сейчас расскажу.


5
Сумма баллов: 85
Количество оценок: 17
Оценивать байки могут только зарегистрированные пользователи


Все байки этого автора
Рассказать друзьям в Одноклассниках Рассказать друзьям ВКонтакте Рассказать друзьям в Мой Мир@mail.ru Рассказать друзьям на Facebook Рассказать друзьям в Twitter Рассказать друзьям в Живом Журнале Рассказать друзьям в Google+





Некорректные данные
Андрей Зуев
13 сентября 2012, 16:11:02
Чертовски интересно! Но трудно читаемо из-за формата, пришлось копировать и читать в своем ворде. Да и не закончено.. Давай дружище исправляй.

Написать сообщение | Удалить комментарий
Андрей Зуев
14 сентября 2012, 09:45:23
Кто писал? Никаких данных не нашел.

Написать сообщение | Удалить комментарий
Александр Бердников
14 сентября 2012, 13:57:29
интеесно -однако Андрей правильно сказал-формат не тот -а как сузить не знаю

Написать сообщение | Удалить комментарий
Сергей Молотов
14 сентября 2012, 18:57:36
Да, немного с форматированием автор перестарался, я поправил - сейчас читаемо. Но байка действительно оборвалась посреди предложения.

Автор пожелал остаться неизвестным, поэтому запостил байку анонимно.

Написать сообщение | Удалить комментарий
Сергей Молотов
14 сентября 2012, 20:04:36
Ну автор - молоток!

Написать сообщение | Удалить комментарий
Андрей Зуев
15 сентября 2012, 00:07:00
Да, читается увлекательно. Написано грамотно, видимо он нас заинтриговывает. Автора! Автора! А то Сергей Молотов уже за молоток хватается...

Написать сообщение | Удалить комментарий
Николай Севрюков
16 сентября 2012, 06:23:35
Прямо захватывает чтение. Как сказал бы известный киногерой Леонида Быкова: не могём, а Могем!

Написать сообщение | Удалить комментарий
Николай Труцуненко
16 сентября 2012, 14:11:13
Автору большое спасибо за байку! :)

Написать сообщение | Удалить комментарий
Дмитрий Беляев
17 сентября 2012, 05:53:29
Спасибо за добрые слова. Я отправил окончание Сергею, скоро наверное, появится.

Написать сообщение | Удалить комментарий
Сергей Молотов
17 сентября 2012, 09:27:26
А вот и восходящий талант. С почином, Дмитрий! :good: :)

Написать сообщение | Удалить комментарий
Иван Христофоров
18 сентября 2012, 12:46:30
Написано толково и талантливо. Молодец! тем более если дебют! :) :good:

Написать сообщение | Удалить комментарий
Александр Хорошилов
19 января 2013, 14:28:21
Всем привет!!!

Скай кинг, скай кинг, месадж ю фо : элфа брво чарли янки...

Всем слухачам привет!!! С новым годом и рождеством!!!

Написать сообщение | Удалить комментарий
Александр Хорошилов
19 января 2013, 14:31:24
КС-ой пошел...

Написать сообщение | Удалить комментарий
Ваш комментарий
B I U P